4. НРАВСТВЕННОСТЬ ПО-СОВЕТСКИ
Тем не менее даже внецерковная форма русской религиозности, воплощённая в идее “социальной справедливости”, сумела наложить свою неизгладимую печать на всю российскую действительность большей части ХХ века. На ту действительность, которая называется “советским периодом русской истории”.
Можно сколько угодно рассуждать на темы “внешнего финансового обеспечения октябрьской революции”, или “преступно-репрессивного сталинского режима”, или “принципиальной несостоятельности командно-административной системы управления”, – но никуда не деться от того факта, что идея социальной справедливости, под знаменем которой большевиками осуществлялась программа социального переустройства российского общества, полностью соответствовала глубинному нравственному чувству народа. А ведь это означает, что у коммунистических идеологов начального периода советского строительства имелся вполне реальный кредит народного доверия. Именно этим моральным кредитом доверия подпитывались и “корчагинский” психотип, и самоотверженный героизм Великой Отечественной войны, и романтика ударных строек.
Пока малограмотный народ напрягался на стройках и гиб на войне, идеологам верили нá слово. Но вот настали более спокойные и сытые времена, подросло новое, более образованное поколение, умеющее задавать каверзные вопросы. Оно уже понимало, что в своих реально складывающихся формах коммунистический проект определяется не столько декларируемым нравственным идеалом социальной справедливости, сколько лежащим в основе проекта его теоретическим обоснованием – материалистическим мировоззрением. Естественно, что для этого поколения во всей остроте встал вопрос о соответствии идеала мировоззрению. Тут уж идеологам пришлось вертеться: изобретать, с одной стороны, “марксистко-ленинскую этику как науку”, а с другой – обуздывать крепнущий молодёжный цинизм с помощью ещё одного наспех сляпанного рычага управления – “морального кодекса строителя коммунизма”. Но, как известно, ни одна из этих мер себя не оправдала. Заказное словоблудие советских философов уже откровенно раздражало, а построенный на плагиате из официально отвергаемых библейских текстов “кодекс” лишь усиливал общественный нигилизм.
Этот-то нигилизм и подкосил в конечном счёте коммунистическую власть.
5. УЧИТЬСЯ, УЧИТЬСЯ И ЕЩЁ РАЗ УЧИТЬСЯ
Нравственный кризис, который последовал за сменой политического режима, не был непосредственным продуктом самой смены, а лишь обнажил то, что давно копилось в обществе. Обнажил потому, что приоритет “интересов” над “идеалами”, тот самый приоритет, что скрыто подготовил крах советского проекта, со сменой режима открыто возобладал над массовым сознанием, – он стал, можно сказать, знаменем нового, “демократического” настроя общества. А, как следствие, и само строительство “светлого демократического будущего” пошло по печально известному сценарию: «Хотели как лучше, а получилось как всегда».
Уместно задать вопрос: почему ничтожные по нынешним меркам привилегии коммунистических руководителей страны вызвали в народе настоящее озлобление против них, приведшее в конечном счёте к отстранению их от управления, а пришедшая в 90-х гг. на смену коммунистам власть, несмотря на свой оголтелый криминально-олигархический характер, аналогичной реакции в народе не вызвала?
Рискнем дать своё объяснение: народное озлобление вызвали вовсе не привилегии сами по себе, а лишь тот факт, что ими пользовались люди, претендовавшие – безо всяких на то оснований – на роль носитетелей идеологии нравственности. Новая же власть в той её форме, в какой она сложилась в первой половине 90-х годов, на роль идеолога нравственности никогда не претендовала, и никто от неё этого не ждал. И сейчас не ждёт. Все отдают себе отчёт в происходящем, все смотрят по телевизору одни и те же бандитские сериалы, и у всех на слуху прозвучавшая в одном из таких сериалов “политтехнологическая” формула: «У молодёжи должны быть идеалы, а у стариков – бабки».
Но тем легче тогда представить, что получится, если нынешняя власть, не удовлетворяющая сегодня по-настоящему никого, начнёт ещё и “учить нравственности”. Независимо от того, чего окажется больше в ответной реакции граждан – лицемерия или агрессии, мало не покажется никому. Потому что лицемерная нравственность, т.е. нравственность для других, а не для себя – это ничуть не менее эффективное орудие разрушения духовного здоровья общества, чем даже откровенная в своей агрессивности безнравственность.
Так что же? Мы в тупике? И абсолютно ничего, способного повысить нравственный уровень общества, сегодня предпринять невозможно?
Нет. Обрисованная ситуация означает лишь, что меры по повышению общественной нравственности должны учитывать исторический опыт, полученный Россией в XX веке. И прежде всего – опыт мировоззренческий. Как завещал Владимир Ильич Ленин (и мы с ним полностью в этом согласны), нужно «учиться, учиться и ещё раз учиться».
6. ВСЯ ЛИ НАУКА – НАУЧНА?
Одним из интереснейших объектов учёбы мог бы послужить сам предмет науки.
Почему наука не переняла у церкви эстафету “духовно-нравственного водительства”? Потому, что “научное знание” и “нравственность” – несовместимы в принципе? Или потому, что далеко не всё содержание сегодняшней науки отвечает критерию “научности”?
Очень многое говорит в пользу именно второй точки зрения, – поскольку то, что сегодня называется “наукой”, содержит в себе два принципиально разных по происхождению и функциям пласта знаний. Первый пласт представлен целостным взглядом на мир (“моделью мира”), второй – отдельными узкоспециализированными частями целого (“чистой эмпирикой”).
Наиболее ярко и доходчиво различие между двумя пластами знаний объяснил В.И.Вернадский. В частности, об истоках научных взглядов на мир как на целое он писал, что они вошли в науку «не из наблюдений фактов, а из готовых, чуждых науке, представлений религиозных и философских, что мы можем научно точно доказать, исходя из истории научной мысли». А вот его мысли о “чистой эмпирике”: «Правильным является… стремление, всё более и более преобладающее в научных исканиях… подходить к изучению её (жизни – авт.) явлений чисто эмпирически, считаться с невозможностью дать ей “объяснение”, т.е. дать ей место в нашем абстрактном космосе, научно построенном из моделей-гипотез».
Критерием истинности эмпирически-полученных научных данных В.И.Вернадский считал как раз их необычность, их несовместимость с традиционными философскими представлениями: «…эмпирическое обобщение опирается на факты, индуктивным путём собранные, не выходя за их пределы и не заботясь о согласии или несогласии полученного вывода с другими существующими представлениями о природе. В этом отношении эмпирические обобщения не отличаются от научно-установленных фактов: их совпадение с нашими научными представлениями о природе нас не интересует, их противоречие с ними составляет научное открытие». То есть, по В.И.Вернадскому, рождаемая в практическом опыте “чистая эмпирика” никак не должна быть связана оглядками на авторитет предыдущего или господствующего миропонимания, – для неё наивысшим авторитетом является только лишь оправданность практическим опытом.
Что же касается научных представлений о мире как о целом, то они, по мысли В.И.Вернадского, имеют своим источником не практический опыт (слишком ограниченный, чтобы охватывать собою всё сущее), а разного рода донаучные, религиозные и философские построения. И если эти построения со временем всё же меняются в сторону “научности”, то лишь потому, что к этому их вынуждает “чистая эмпирика” – накапливаемые частные результаты практического опыта, вступающие в противоречие с господствующим на данный момент целостным представлением о мире. Например: наблюдения над ходом небесных светил привели со временем к отказу от геоцентрической (птолемеевской) системы в пользу гелиоцентрической (копернико-ньютоновской); эпоха Великих географических открытий положила начало пересмотру взглядов на форму земли; палеонтологические открытия XVIII-XIX вв. заставили отказаться от идеи постоянства биологических видов в пользу идеи их исторической изменчивости, и т.д.
Иными словами: оба пласта знаний необходимы друг другу, потому что именно их взаимодействием и стимулируется прогресс в области научного знания. Но это ещё не значит, что оба пласта – научные.
7. «КАПКАН» ДЛЯ ДУХА
Возникает любопытная ситуация. С одной стороны, мы видим, что церковь как носитель духовно-нравственных ценностей сохраняла свой безусловный авторитет лишь до тех пор, пока её взгляд на мир обеспечивал доступную на тот момент полноту представлений о нём, т.е. пока религиозная “модель мира” была построена на синтетическом взаимодействии “веры” и “знания” (см. гл. 3). Как только она перестала нести свою всеохватно-культурную функцию, совмещавшую вопросы мироустройства с вопросами нравственности, как только она оказалась “субкультурой” общества, урезанной до одной лишь “веры”, – её авторитет “духовно-нравственного водителя” стал резко падать (что и было подмечено во второй половине XIX века Ф.М.Достоевским, произнесшим знаменательную фразу: «Церковь наша в параличе»).
С другой стороны, мы видим, что и наука с самых первых шагов своего существования тоже оказалась неспособной взять на себя функцию “духовно-нравственного водительства”. И, похоже, именно потому, что научные представления о “мире как целом” тоже изначально не обладают необходимой полнотой синтетического взаимодействия “знания” с “верой”. То есть, они тоже не способны выполнять всеохватно-культурную функцию, совмещающую вопросы мироустройства с вопросами нравственности, они тоже являются элементом “субкультуры” общества.
Объяснимся подробнее. Научные представления о “мире как целом” родились в процессе острой полемики с религиозным мировоззрением, в стремлении освободить научную мысль от церковной опеки. Поэтому в науке с самых первых шагов её исторического существования главной мишенью критики стал “креационизм” – идея сотворения мира Богом. Отбросив эту “метафизическую” идею, как и само понятие “Бога”, наука тем самым ограничила сферу своей компетенции чувственно воспринимаемыми предметами и явлениями, доступными наблюдению, описанию и измерению. И получила в результате “куски эмпирического знания”: физику, химию, биологию и др. Целостный же взгляд на мир хотя и остался “без Бога”, но не стал от этого более научным, потому что вместе с понятием “Бога” из сферы научного кругозора исчезли такие важнейшие стороны научного миропонимания, как идеи “порядка”, “организации”, “инвариантности”, “целесообразности”, “целенаправленности”, “иерархичности” и т.д. (все эти идеи стали считаться “идеалистической поповщиной”, а впоследствии хотя и были частично реабилитированы, но стали трактоваться узко-специально, применительно к тем или иным конкретным научным дисциплинам).
В результате научные представления о “мире как целом” остались на уровне всё той же религиозной, но уже неполной (урезанной) модели мира. И ситуацию не спасла даже теория эволюции, в которой одномоментный креационистский акт оказался всего лишь заменённым на растянутый во времени процесс: создавая новые виды, “Творец”, отождествлённый с “Природой”, делал это теперь уже не торопясь, без революций, однообразно и незаметно – как бы эволюционно. Да и сам принцип естественного отбора, как стало ясно позднее, основывается на круге в доказательствах (на так наз. методологическом порочном круге), – поскольку утверждение “выживают наиболее приспособившиеся” эквивалентно тавтологическому высказыванию “выживают выжившие”.
Окончательную же точку во взгляде на эволюционно-историческую модель мира как на полурелигиозный-полуфилософский фольклор поставил В.И.Вернадский. Он первым осознал, что все научные теории о происхождении Вселенной, Земли, Жизни и Разума имеют своей подлинной предпосылкой не объективную логику независимой научной мысли, а мифо-религиозную идею “Начала Мира”, исторически унаследованную позднейшей философией и наукой. «Это тесно связано с еврейско-христианско-мусульманскими представлениями о мире и божестве и… с ними связанной… европейской (средиземноморской) философией… В европейско-американскую науку это было внесено… Иммануилом Кантом (1724-1804) в введённом им понятии естественного тела или естественного процесса в конце XVIII или начале XIX веков. И мы сейчас видим, что учёные, связанные с другим настроем мысли, связанные с Индией и отчасти Дальним Востоком, не видят никакой логической обязательности считать неизбежным при изучении научных явлений существование начала Мира, начала Вселенной, начала Жизни и т.п., так же как и их конца. Этот факт коренного различия в настрое научной мысли… ясно доказывает, что то, что кажется западноевропейским учёным логически неизбежным, – есть иллюзия и не вытекает из научных фактов, вывод, принесённый в нашу жизнь социальной обстановкой» (В.И.Вернадский).
Не удивительно, что не “доросшая” до уровня синтетического взаимодействия “знания” с “верой”, а только лишь внешне “онаученная” современная модель мира так и не сумела дать ответ на “метафизический” вопрос: почему человек должен быть хорошим по отношению к другим, т.е. нравственным? Наоборот, она убедила, что в научной трактовке “устройства мира” для нравственности (как смыслообразующего элемента его структуры) попросту нет места. Как нет места и вообще какому-то особому “духовному миру” со всей его метафизикой и со всеми его идеалами. Оказалось, что в научной трактовке мироустройства есть место лишь неуничтожимому движению материи, непрерывному процессу возникновения нового и разрушения старого, бесконечному восхождению от низшего к высшему.
Как следствие, человек, сознательно и последовательно придерживающийся научного взгляда на мир, понимает, что миром правят не идеалы, а интересы, и что мысли, слова и поступки – это бесследно растворяющиеся в материальной круговерти флуктуации. Он понимает, что за всё совершаемое в этой жизни платит не “согрешивший перед высшим законом бытия” (как и чем можно заплатить хаосу “вечного движения материи”?), а “проигравший в борьбе за место под солнцем”. Религиозные идеалы для такого человека – “пережитки прошлого”, а их диктат – посягательство на “права и свободы личности”. Естественно, что – в полном соответствии с таким миропониманием – в его сознании формируется (пусть не сразу, а через борьбу с “пережитками прошлого” и прочими “суевериями”) адекватный безрелигиозному мировоззрению образ мышления и поведения. В начальном, более или менее пристойном виде, этот образ мышления и поведения определяется как становление “личностного начала” (на самом деле “эгоистического индивидуализма”) и “атеистического свободомыслия”. А в законченном и предельно циничном виде – манифестируется в формулах типа «Живём один раз»; «Бери от жизни всё»; «Кто не успел, тот опоздал».
И это не может не тревожить, потому что такое положение вещей слишком уж идеально укладывается в некоторые полусформулированные положения современной теории управления-манипулирования, согласно которым абсолютная власть над обществом могла бы быть обеспечена выстраиванием в сознании управляемых некой упрощённой модели “иллюзорной” реальности, позволяющей заранее просчитывать любые поведенческие реакции управляемых.
Насколько основателен и актуален такой ход мыслей, свидетельствует богатейший материал текущей общественной жизни. Мы видим, например, как замыкание философско-идеологических моделей развития на материализм оборачивается формированием специфического общественного менталитета, ориентированного на утилитарное и сиюминутное в ущерб высокому и вечному. Мы видим, как идея “прогресса” легализует в массовом сознании представление о естественности и неизбежности революционной замены “старого” (пусть даже и очень хорошего) “новым”. Мы видим, как, в силу изначально-упрощённой “объяснённости” умозрительно-философских моделей развития, сужается кругозор их носителей: как, с одной стороны, «человечество, смеясь, расстаётся со своим прошлым» (К.Маркс), а с другой – как оно вступает в фазу “конца истории” (Ф.Фукуяма). А в итоге: статус “единственно-реального” закрепляется за неуловимым мигом настоящего. Но оказывается, что и в этом миге держаться не за что и незачем, потому что понять что-либо в нём, с точки зрения его философского обоснования, нельзя в принципе; именно в этом стремятся уверить нас и “фальсификационизм” К.Поппера, и “эпистемологический анархизм” П.Фейерабенда, и иррационализм “диалектики просвещения” философов франкфуртской школы. Наконец, мы видим, как производные от умозрительно-философской модели развития идеи социальной самоорганизации (идеи “естественно выросших отношений”, которые якобы – наподобие “рыночных отношений” – сами, без помощи государственного контроля над ними, отлично всё отрегулируют) выводят из поля зрения управляемых реальные механизмы управления, делают их анонимными, невидимыми и неуловимыми. Короче говоря, мы видим, как разрушаются основы полнокровной, духовно-независимой общественной жизни и как отсекаются пути возвращения в неё, потому что само общественное сознание “захлопывается” в искусственно-сконструированном “капкане иллюзорной реальности”.
Лишь отдельные, догадывающиеся о происходящем, политические публицисты бьют тревогу: «Один из мощных факторов, не выпускающих нас из кризиса – практически полная утрата Россией её обществоведения. Сложное общество, погрузившееся в кризис неизученной природы, оказалось без обеспечения связным и упорядоченным знанием научного типа. При этом с арены сошло поколение стариков, обладавших запасом неявного знания, данного опытом. Это положение само по себе есть культурная катастрофа для городской индустриальной страны. Она имеет и множество катастрофических следствий во всех срезах общества… Требуется вновь создать методологическую основу, на которой могут собраться специалисты, и ту социальную структуру, которая скрепит их в сообщества, пусть и конкурирующие, но разумные… Под какой крышей могут возникнуть зародыши таких сообществ? Кто поможет им встать на ноги? Страшно признать, но такого социального субъекта нет в нынешней РФ. Ни вузы, ни Академия наук, ни государство в этом не заинтересованы…» (С.Кара-Мурза).
|
